Валерий Плотников

«Камера есть мой инструмент. Им я нахожу причину всему, что меня окружает» (Андре Кертеж).

К началу двадцать первого столетия о фотографии написано очень много. В газетах, в журналах, в книгах. Пишут о ней искусствоведы и публицисты, пишут поэты и прозаики. Сами фотографы в разное время изъявляли и сегодня изъявляют желание поделиться своими соображениями. Разговор ведется о предмете в целом, его истории, о жанрах, о направлениях и стилях, о художественном и социальном контексте, о мужчинах и женщинах, о влиянии фотографии на мировоззрение как отдельного индивидуума, так и социума. Разговор ведется о наиболее ярких представителях отдельных жанров. Ведь понятно, что если, к примеру, брать фотографию портретную, то невозможно не приводить таких имен, как Гарднер, Кэмерон, Надар, Зандер, Пенн, Аведон, Ньюман, Арбус. Степень их влияния на культуру своих стран и мира в целом настолько огромна, что значительно выходит за рамки рассуждения исключительно об искусстве. Иными словами, совершенно очевидно, что фотография давно уже стала неотъемлемой частью нашей жизни.


Фотография Валерия Плотникова

Фотография Валерия Плотникова

Фотография Валерия Плотникова

Фотография Валерия Плотникова

Фотография Валерия Плотникова

Фотография Валерия Плотникова

Проходя по Гранд-стрит в сторону Западного Бродвея в Нью-Йорке мимо одной из высоких галерейных витрин, за стеклом которой были выставлены фотографии Аль Пачино, Энди Уорхола, Михаила Барышникова, невозможно было не вспомнить фотографию другого Барышникова — ту, что была сделана Валерием Плотниковым более двадцати шести лет назад, в 1974 году.
Фотограф Валерий Плотников. Ответ на вопрос, что есть его творчество, не заставит долго ждать. Это кинематографическая и театральная жизнь нашей страны в фотографии за более чем тридцать последних лет, начиная с семидесятых годов.
«Еще во ВГИКе* я стал замечать, — говорит фотограф, — что уходят замечательные люди, так и не запечатленные в изображении, и я решил бороться с забвением хотя бы на примере моего поколения, моих современников». В чем дело, можно спросить, — ведь была масса фотографий и до Плотникова. Да была-то была, но с одной существенной оговоркой. Какая то была фотография?
В лучшем случае известны фотографии салонные; фотографии, что множились на актерские карточки, что вывешивались на парадные стены театральных гостиных в два-три ряда. Пусть и выполнены технически качественно, все они, как правило, чрезвычайно утомительны своей однообразностью — снято чуть сверху, в две трети, мягкое освещение, романтический взгляд. Они неестественны. Они ничем не интересны. Нет в них ничего, что позволило бы говорить о какой бы то ни было фотографической значимости. Кто-нибудь спросит — неужели не существовало ничего другого? Да, как ни странно, но, похоже, не существовало. И не пару лет, не десять, а целых тридцать! Если охватить период с конца тридцатых по конец шестидесятых годов, то окажется, что у страны, что тогда называлась Советским Союзом, не было фотографа, имя которого ассоциировалось бы с рядом таких работ, относительно которых не возникало бы никакого сомнения в том, кто является их автором.
Понятно, что подобное положение вещей так долго продолжаться вряд ли могло. Другой фотограф должен был появиться. Должен был появиться человек с принципиально иным взглядом. Так и случилось. Этим «другим фотографом с иным взглядом» стал Валерий Плотников.

И сегодня мы знаем портреты Михаила Барышникова**, Владимира Высоцкого и Никиты Михалкова, сделанные в семидесятых, Юрия Любимова — в восьмидесятых; знаем портрет Елены Соловей, групповые портреты «Метрополь» и «Мастер и Маргарита».
«Мы, фотографы, — писал Картье-Брессон, — вовлекаем себя в вещи, беспрестанно исчезающие во времени». Особенность подобного вовлечения заключается в том, что в результате фотограф становится частью этого процесса, и фотография его являет собой не просто изображение, но становится документом о времени и во времени. И тот интерес, какой вызывают к себе вещи, сделанные в прошлом, в большинстве своем — это интерес не только к тому, чего сегодня не существует или что, возможно, просто иначе выглядит, но и интерес к целому ряду обстоятельств, напрямую связанных с тем, кто и что изображено.
Плотников, будучи в течение трех последних десятилетий в эпицентре культурного процесса страны, создал антологию непосредственных участников этого процесса, богатейшее наследие персоналий, ставших символами определенного времени жизни нашей страны. Творчество его в прямом смысле является летописным. Да и как иначе называть эту антологию, если не летописной, — что ни портрет, то целый ряд ассоциаций.
Сегодня сам фотограф является настолько же значимой фигурой нашей культуры, насколько таковыми являются изображаемые им люди. И как с именем, к примеру, Арнольда Ньюмана моментально связывается целый ряд известнейших фотографий — Игорь Стравинский, Пикассо, Билл Брандт и другие, так и с именем Плотникова в сознании возникают работы, действительно являющиеся абсолютными произведениями, — уже упомянутые ранее портреты Барышникова, Соловей, Любимова, например.
Ролан Барт писал о том, что великие мастера фотопортрета были и великими мифологами. «Надар является мифологом французской буржуазии, Зандер — немцев до прихода к власти в Германии нацистов, Аведон — нью-йоркского «upper-crust». Что имеется в виду? Барт приводит понятие «маска». «Поскольку любая фотография условна (и поэтому находится за пределами значения), Фотография не может иметь значение (нацеливаться на всеобщность), если только она не являет собой маску. Именно это слово Кальвино справедливо употребляет для обозначения того, что делает из лица продукт общества и его истории. Как в портрете Уильяма Кэсби в исполнении Аведона, в котором обнажена вся суть рабства, совершенно ясно, что маска и есть значение (как это имело место в античном театре). Поэтому великие портретисты являются великими мифологами»***.
Уместно ли подобное рассуждение в нашем случае? В той мере, в какой мы говорим о Плотникове как о единственном фотографе, который с семидесятых годов составил для нас уникальную антологию представителей отечественного кинематографа и театра, вне всякого сомнения, можно сказать, что да, он является мифологом.

0 ответы

Ответить

Хотите присоединиться к обсуждению?
Не стесняйтесь вносить свой вклад!

Добавить комментарий